Александр Дугин: Нам нужна точка опоры



Я предлагаю поговорить о главном и назвать вещи своими именами. В чём, с моей точки зрения, заключается главное в евразийстве?

Нормативное прошлое

У евразийства есть когерентный образ прошлого — революционный, свежий, ревелятивный, построенный на основании традиционалистской модели историографии или историософии. Евразийство основывается на представлении, что некогда мир был нормальным и правильным, а сегодня он отклоняется от этого правильного образца и, соответственно, представляет собой антимир, мир перевёрнутый (verkehrte Welt). Этот идеальный, правильный мир описан, например, у Платона в идеальном Государстве. Надо подчеркнуть, что идеальное Государство — это не абстрактная конструкция Платона, это систематизация индоевропейского, индоарийского общества, основанного на трёхфункциональной схеме (что прекрасно показывает в своих работах Жорж Дюмезиль). Когда Платон говорит, что править должны философы, подчиняться им — стражники/герои, а внизу должны находиться производители и труженики, он описывает систему индоевропейских трёхфункциональных обществ, которые были исторически, и в той или иной степени существуют даже сегодня. Таким образом, Платон в своём идеальном Государстве описывает обобщенное устройство, которое, так или иначе, предопределяло судьбу социально-политических моделей всех индоевропейских народов в течение большинства исторических эпох. Это когерентное платоническое (дюмезилевское) видение прошлого заимствует евразийство. Тем самым евразийство утверждает, что 14 правильным обществом является Платонополис, индоевропейская трёхфункциональная (или, если угодно, трёхкастовая) система, и, откладывая от образцовой и исторически фиксируемой матрицы отрицательные модели, опровергая и искажая ее, мы логически приходим к сегодняшнему дню.

Здесь мы опираемся на традиционалистский миф о деградации. Евразийцы видят историю как процесс нисходящей деградации: от хорошего к плохому, от нормального к противоестественному, от нормативного к хаотическому смешению, к чудовищной пародии и аберрации. Возьмем для описания логики истории немецкий термин (очень важный для философии Хайдеггера) Untergang, «нисхождение», «спуск», «декаданс», движение от нормы к анормальности, от правильного к неправильному. Евразийцы видят историю как Untergang. Таким образом, евразийство черпает вдохновение в нормативном прошлом. Это нормативное прошлое принципиально принимается в большинстве традиционных конфессий. Большинство традиционных религий видит мир таким же образом: в начале золотой век, серебряный, бронзовый, потом железный, у Гесиода; в индуизме Крита-юга, Сатья-юга, Двапара-юга, Кали-юга — в начале корова Дхармы (закона) стоит на четырёх ногах, затем на трёх, на двух, а сейчас на одной, балансируя перед тем, как рухнуть окончательно. Это представление о нормативности прошлого, о значении того, что было «во время оно», in illo tempore, делает евразийскую модель истории консистентной и состоятельной. Когда мы говорим, что наш мир находится в кризисе, мы всегда имеем возможность сказать по сравнению с чем, и что такое не-кризис; не-кризис — это Традиция, не-кризис — это трёхфункциональное общество, не-кризис — это иерархия, где мудрецы и жрецы — с опорой на бодрых, мощных, агрессивных воинов — правят более низкими человеческими типами, которые зарабатывают деньги. Соответственно, это представление о том, что вверху — мудрость, под мудростью — сила, а под силой уже всё остальное: наслаждение, труд, коммерция, комфорт; воин стоит над производителем, но над воином стоит жрец, философ, мудрец, мыслитель. Эта модель на разные лады излагается у разных традиционалистских авторитетных авторов. Например, у Юлиуса Эволы в его великолепной работе «Rivolta contro il mondo moderno («Восстание против современного мира»). Ален де Бенуа где-то говорил, что «там не достаточно социологии». Это правда, социологии там нет вообще. Там просто утверждается, как хорошо иметь трехфункциональное индоевропейское общество, Платонополис, и как плохо иметь то, которое мы имеем сегодня. Еще более когерентный философский дискурс представлен в «Царстве количества и знаках времени», где Рене Генон фундаментально обосновывает представление о нормативном прошлом с опорой на метафизические аргументы.

Итак, у нас есть представление об историческом прошлом, как некая безусловная база. Эта историософия евразийства является нашей сильной мировоззренческой стороной. Мы всегда можем сказать, что раньше было лучше. Мы можем заниматься реабилитацией прошлого и борьбой с прогрессистами (как либералами, так и марксистами), которые мыслят иначе.

Нормативное будущее: новый золотой век

Второй аспект: у евразийцев есть будущее. Этот образ будущего является евразийским проектом, который напрямую вытекает из прошлого. Когда нас спрашивают, как мы хотим, чтобы было, мы отвечаем: «мы хотим, чтобы было как раньше». Как при Иване Грозном, как при Александре Великом, как при Юлии Цезаре, при индусских брахманах, при великих империях, при власти божественных королей, жрецов и мужественных героев — над всеми остальными. То есть, у нас есть проект, сформулированный на основании прошлого — очень ясный, консервативный, радикальный, потому что традиционалисты и евразийцы обращаются не к тому прошлому, которое было вчера, а к тому, которое было давным-давно, которое, по сути дела, настолько скрылось за горизонтом, что в конечном итоге напоминает утопию, некий образ, который вдохновляет, романтический горизонт.

Это вполне может быть названо проектом Нового Средневековья, хотя само Средневековье было, в свою очередь, воспроизводством предшествующих социально-политических образцов. Раз за разом воспроизводится парадигма вечного норматива, Платонополиса, трехфункциональной системы. Следовательно, мы можем не только опознавать эту парадигму в прошлом, но и стремиться к ней в будущем, настаивать на ней, рассматривать как проект. От концепта нормативного прошлого в духе традиционализма легко перейти к проекту нормативного будущего. Это будущее, как и лучшее в прошлом, мыслится как реализация во времени сверхвременного образца — Небесного Града. С учетом мифа о деградации, евразийство приобретает эсхатологический вектор: преодоление декаданса и восстановление золотого века. Будущее есть изначальное. Но не ностальгия, а конструкт, волевая проекция.

Движение к романтическому горизонту как к волевому нормативу давно забытого прошлого представляет собой как раз измерение будущего в евразийской модели.

Это две сильные стороны евразийства: у нас есть база в прошлом, как точка опоры, у нас есть проект будущего, как волевая траектория борьбы и победы.

Отсутствие евразийского настоящего

Но дальше возникает серьёзная проблема. Это проблема с настоящим — проблема Евразийского Движения. До сего момента всё было достаточно стройно. Есть понимание прошлого, есть понимание того, что настоящее есть отрицание прошлого, и есть будущее как проект, как стратегия, как горизонт обращения вперёд. Но: чего нам не хватает? Нам не хватает настоящего.

Давайте посмотрим правде в глаза — это слабая сторона евразийства как философии, как движения, как позиции, — потому что настоящее у нас выпадает. У нас есть прошлое, у нас есть ненависть и брезгливость по отношению к тому, что вокруг, у нас есть будущее. Но у нас совершенно нет места в настоящем. Настоящее нас выбрасывает. Стоит нам включить телевизор, выйти на улицу или просто посмотреть вокруг, как мгновенно мы попадаем в тот мир, в котором для евразийства вообще нет места. Это состояние ядовитой современности исключает евразийство, отказывает нам в какой бы то ни было точке опоры в настоящем. Настоящее не дает нам точки опоры, оно не предоставляет нам возможности за что-то ухватиться.

Эта точка для всех евразийцев видится где-то там, где-то не здесь. Каждый перекладывает эту точку опоры в евразийском настоящем в топос, который можно назвать «в другом месте», jenseits. Эта точка опоры для евразийского настоящего — действительно серьёзная проблема. Если бы у нас была эта точка опоры, то гигантский рычаг (плечо нормативного прошлого и волевой проект будущего) немедленно заработал бы. Это архимедов рычаг, благодаря которому мы легко перевернули бы существующее сегодня положение дел. Со всех точек зрения получить из большого малое просто — путём исключения, сокращения, искажения. Мир копий, доведённый до карикатурного «порядка симулякров», о котором говорит Бодрийяр, отталкиваясь от мира оригинала, получить легко. Но мы — владельцы оригинала. Мы знаем, что такое мир идей. Мы знаем об их существовании в прошлом и можем доказать историческими процедурами, что это реализуемая и абсолютно ощутимая, пальпабельная, чувственная, эмпирическая вещь. И мы имеем достаточно воли для того, чтобы спроецировать это в будущее. Но точка опоры нам не даётся. В этом заключается трагизм евразийского мировоззрения: мы находимся в таком моменте декаданса, в таком моменте нигилизма, в такой точке Untergang, что применить нашу методологию (которая выглядит теоретически всё более и более привлекательной), мы не можем, потому что в настоящем нам не на что опереться. Мы проваливаемся в это настоящее. Оно представляет собой болото.

Проблема симулякра

Мы спрашиваем: «Кто должен быть носителем евразийского мировоззрения?» Один из ответов: люди. Но где они, люди? Сегодня люди — уже не люди, вместо них — симулякры, искусственные конструкты. Другой ответ: классы, народы, государства (например, Иран, Россия). Но классы растворены в глобальном обществе потребления. Народы рассеяны космополитизмом и либеральной атомизацией. Государства пронизаны сетями агентов влияния — сверху донизу, работающих на транснациональные глобалистские структуры. Снова симулякры.

Мы говорим: носителем альтернативного мировоззрения могут быть религии, конфессии. И, казалось бы, мы на этот раз нашли точку опоры. Религия — институт радиционного общества, она также ориентирована на вечность, признает превосходство прошлого и содержит эсхатологическое измерение. Но давайте посмотрим, не коснулись ли процессы симуляции традиционных институтов. И здесь старообрядческая методология оценки церковных новин XVII века может служить прообразом новейших социологических исследований по деконструкции симулякра. Потому что, с точки зрения старообрядцев, новообрядчество есть симулякр.

Ваххабизм — ещё одно якобы «традиционалистское» направление. Но это абсолютное новаторство в лоне ислама, фундаменталистский модернизм, построенный на салафитском толковании и протестантских формулах лишь в последние века, и инструментально использующийся последние десятилетия в политических целях. Что происходит с католичеством после Ватикана-2, я уже просто не говорю. А протестантские деноминации представляют собой пародию на традицию изначально.

Итак, мы обращаемся к традиционным институтам, к религиям, и получаем симулякр. Мы обращаемся к обществу, и получаем симулякр. Мы обращаемся к человеку, и получаем симулякр. Мы ждём точку опоры от государства — мы приходим в государство, а государства нет.

На что опереться евразийцам? И главное — кто является евразийцем? Что является опорой или точкой евразийства в настоящем?

Наша великая идея неэффективна, поскольку она пока не опирается ни на что. Евразийство есть, а евразийцев нет. То есть, евразийство повисает в воздухе, как абстрактный, отвлечённый, несубстанциальный проект, не имеющий чёткой фиксации.

Конечно, мы можем сказать: нам нужно больше заниматься пропагандой, создавать политические проекты, работать в социальных сетях, расклеивать листовки, обращаться к широким кругам населения, всё это, действительно, нужно делать, но так мы ни к чему не придём. Здесь мы имеем дело не с количественным процессом. Дело не в действии, эффективности, энергиях, ресурсах. Проблема в чём-то другом.

Я предлагаю обратить внимание на это евразийское настоящее, как на нечто в высшей степени проблемное. Евразийство есть в прошлом, евразийство когерентно в будущем, но для того, чтобы это будущее сбылось и не осталось всего лишь проектом, нам необходима точка опоры в настоящем. Если евразийство будет здесь и сейчас, сегодня, если оно обретёт в настоящем пусть совсем крохотный задел, величиной с точку, тогда оно сбудется и в будущем, станет в будущем всем.

Александр Дугин «Четвертый путь»

2 комментария

Daemir
Если верно понял мысль, то здесь задано метафизическое понимание настоящего как акциденции нисходящего пути становления (в терминах текста: Untergang), то есть как становящегося Ничто или, другими словами, идеального Бытия, деволюционирующего в идеальное Ничто. Таким образом, задачу можно сформулировать как нахождение способа преодоления имеющегося в наличии нечто (наличного бытия) и выхода за его рамки с целью создания конструкта будущего, который должен имплементироваться hic et nunc, что требует нахождения субстанциальной основы идеологии будущего.
Сфера конфессиональная, как справедливо показано автором, обладает атрибутами симулякра, следовательно, в качестве подобной основы выступать не может.
Полагаю, что, если опираться на примеры исторические, то в качестве некоторого аналга может представляться этап разрушения классической Греции, потребовавший, как показал Ницше, появления условного коллективного Сократа (в форме философии «осевого времени»), а также рождения классической греческой трагедии как формы преодоления общественной фрустрации. Мы предпринимали попытку приблизиться к анализу этого периода (напр.в работе «Проблема Сократа глазами Ницше»: статья... ).
Полагаю, что один из путей решения может и должен лежать не в поиске субстрата в существующих на данный момент институтах, но прежде всего в появлении философии нового типа, способной осмыслить настоящее в предложенном автором ключе. Для построения (возрождения) трёхчастной схемы необходимо прежде всего наличие первого звена: новых философов, развернувших способ мышления, способ взгляда на мир, подобно Сократу. Неизбежным следствием этого должно стать и появление новых форм культуры (подобно тому, как греческая трагедия «родилась из духа музыки» и составлявшая диалектического единство с новой греческой философией.
zyrianin
Философы — есть, хоть и «штучно». Есть и «жрецы», т.е. священники-традиционалисты. Да, их тоже немного, но и они есть.
Дело за кшатриями. В готовом виде их не найти, т.к. дело не только и даже не столько в собственно боевом опыте и/или профессии. Кшатриев нужно искать, учить, инициировать. Это, конечно, очень трудно. Однако реально. И действительно необходимо.